Максим Голубев (carabaas) wrote,
Максим Голубев
carabaas

Большой брат



Изданная 100-тысячным тиражом книга Януша Ролицкого «Эдвард Герек. Прерванная декада» — интервью с Первым секретарем ПОРП в десятилетие 1970-1980 гг немедленно была размножена многочисленными частными типографиями. Хлынул бесконечный поток всевозможных переизданий, начиная от примитивных ксерокопий и кончая полиграфическими шедеврами, стоившими, по словам одного из читателей, столько же, сколько во времена пресловутой декады 1970 1980 гг. стоил «Фиат-126р». Общий суммарный тираж в Польше превысил миллион экземпляров, что для Польши было абсолютным рекордом.Ошарашенные книготорговцы не верили сами себе. «Кто бы подумал, что на коммунистах можно заработать!» — признался один из них Я.Ролицкому.Успех «Прерванной декады» и бесчисленные письма читателей с трех континентов побудили ее авторов продолжить начатое дело. Вышла вторая книга. Называется она «Эдвард Герек. Реплика».  «Реплика» состоит из двух частей:  часть I - «Польша и мир», часть II    «Внутренняя политика», заключительной главы «Раздумья о политике» и подборки читательских писем.
Наибольший интерес представляют откровенные высказывания Э. Герека о взаимоотношениях с Советским Союзом и его руководителями в главе «Большой брат»

—  Давайте вернемся к ключевому для Польши вопросу отношений с первой в мире социалистической державой, как ее пышно в те годы принято было называть.

—  В то время, в отличие от сталинских и даже шестидесятых годов, все уже прекрасно   отдавали   себе   отчет,   что король-то голый и что превращение всего земного  шара  в  коммунистический рай — нереально. Советский Союз перестал употреблять понятие «мировая революция»   и  заменил  его   на   «мирное сосуществование»...

—  ...которое должно было завершиться победой мировой системы социализма.

—  Подобные планы с самого начала казались мне опасными, так как могли вызвать региональные конфликты и даже   мировую   войну.   Ведь   московские стратеги   хотели   это   сосуществование выиграть. То же самое делали и американцы, сознательно с самого начала разыгрывая карту «прав человека». Когда я сегодня вспоминаю подготовку и само Хельсинкское  совещание,  должен  признать, что, несомненно, выиграл его Запад. За якобы высокую цену признания или    подтверждения    послеялтинского устройства   Европы   Советский   Союз позволил себя и своих союзников посадить  на  скамью  подсудимых  за несоблюдение   прав   человека.    Хотя   для Польши четвертая корзина ко дню подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе   была   в   принципе   не   так   уж страшна, но в большинстве социалистических стран дела с соблюдением прав человека обстояли очень неважно.  Таким образом   четвертая корзина оказалась троянским конем Запада. Надо признать, что русские после Совещания пытались обострить политическую линию. и на идеологических конференциях раздавались весьма заносчивые выступления, но на реальное положение дел это никак не влияло.

—  Таковы были принципы глобальной политики. Ну а если коснуться личных взаимоотношений? Все, например, отмечают, что ваше «сложение очень укрепляли не только хорошие отношения с западными политиками, но и с самим Брежневым.

 — Это правда. Хорошие личные отношения с Брежневым очень облегчали мне действия на международной арене, защищали от самых обычных доносов некоторых моих коллег или же руководителей «братских» партий. Такое положение вещей укрепляло позиции Польши в социалистическом содружестве и давало нам большую по сравнению с другими независимость.

—  Можно ли это назвать дружбой?

—  Мне кажется, у Брежнева не было друзей. Следует признать, что мое избрание Первым секретарем он воспринял с удовлетворением. Было такое негласное правило, что каждый новый Генеральный обычно менял секретарей в братских странах. Таким образом, в нескольких странах социалистического лагеря «хрущевские» секретари были заменены новыми людьми. Так было в основных странах реального социализма  в Европе:   Польше,   ГДР,   Чехословакии. Гомулка,   например,   явно   раздражал Брежнева своими поучениями. Ведь «товарищ   Веслав»   был   из   числа   старых коммунистов и со временем стал считать    себя    выдающимся    теоретиком марксизма,   а   выдающиеся   теоретики марксизма.могли быть только в Кремле.

—  Брежнев вас уважал?

—  Думаю, он уважал меня как человека. И, удивительное дело, особенно он уважал меня  за  то,  что  я никогда  не кончал школы Коминтерна или каких-нибудь курсов в  Москве.  Он,  конечно, знал мою биографию, и я был для него человеком с Запада. А   это всегда нравится русским. И кроме того, я как бы подтвердил свою «западность», если можно так выразиться, особыми отношениями с Жискаром д'Эстеном и Гельмутом Шмидтом.

—  Чувствовали ли вы робость но отношению к Брежневу?

—  Вообще-то нет, хотя случались ситуации, в которых мне бывало не по себе, а иногда просто противно. Помню, однажды — я тогда еще не был Первым секретарем партии — в 1968 году в составе польской делегации я участвовал вместе с Гомулкой, Циранкевичем и Клишко в совещании братских партий в Брно, в Чехословакии. После переговоров состоялась дружеская встреча членов советской, чехословацкой и нашей делегаций. Обычно на таких встречах было очень много советского коньяка. Брежнев был грубовато-веселым, но и явно раздраженным осложнениями в связи с «пражской весной».

Он начал рассказывать прямо-таки омерзительный анекдот:

«Однажды медведь пригласил в гости зайца. Вкусно угощал гостя, всячески его развлекал, и тот чувствовал себя как дома. А уж когда заяц выпил, решил, что он совсем медведю ровня. Домой заяц притащился под утро. Зайчиха, видя, что он едва держится на ногах, сразу его уложила, укутала и стала расспрашивать в подробностях, как там было у медведя. Когда заяц рассказал и что ел. и что пил, зайчиха спрашивает: «А почему ты так устал?»   «Потому что медведь велел нам всем много пить».  «А почему ты такой грязный? И чем это от тебя так несет?» — «А это когда медведь после ужина облегчился, взял меня за уши и подтерся моим мехом». Брежнев был очень доволен своим рассказом. Советская делегация была в восторге.

— Вы тоже?

—  Мы поспешили поскорее закончить этот «дружеский» ужин, отговорившись необходимостью подготовиться к завтрашнему дню переговоров, так как все члены нашей делегации были возмущены бестактностью Брежнева. Я после этого совещания был очень обижен на русских. И решился я рассказать вам этот весьма своеобразный анекдот после долгих колебаний, но все-таки решился, потому что это очень точная картина наших взаимоотношений во времена Брежнева. Вы уж поверьте мне, что проведение истинно польской политики зачастую требовало и крепких нервов, и большой отваги...

—  Уж вы то, конечно, не питали иллюзий в отношении Брежнева и его коллег. Секретарь КПЧ Млынарж в своей книге «Мороз с востока» писал, что Кадар в одной из последних бесед предостерегал Дубчека, характеризуя членов советского Политбюро последними словами.

—  Да уж, такого рода встречи избавляют от иллюзий.

—  Тем более что в роли зайца Леонид Ильич мог с таким же успехом представить себе и польское Политбюро.

—   В   том-то   и   состоит   ответственность политика,  чтобы не оказаться  в подобной роли, как это случилось в 1968 году с командой Дубчека.

—  Можно ли говорить о какой-то эволюции в отношениях Брежнева и Герека?

—   В предыдущей книге я уже говорил, что прогрессирующая болезнь очень изменила Брежнева. Когда мы только познакомились и даже позже, в начале 70-х, он был энергичным-политиком, производил на меня впечатление умного руководителя, неплохо управляющего своей мощной страной. А вот в конце 70-х это был уже больной, усталый человек, порой похожий на собственную тень.

—  Но даже и тогда он по-прежнему руководил политикой своей страны?

— Не думаю. Скорее всего, за ним стояла какая-то группа людей, в основном из состава Политбюро, но не только. Вот они-то и руководили советской политикой. Брежнев был только вывеской.

—  Значит,   Брежнев   уже   тогда   был только марионеткой?

— Некоторые ситуации, когда я их сейчас вспоминаю, пожалуй, позволяют так думать. Я уже рассказывал вам о двух эпизодах, которые это подтверждают. Один случай произошел в Белграде, когда я был прямо-таки шокирован совершенно пассивной реакцией Брежнева на мою информацию о желании президента Пакистана Зия-уль-Хака провести с ним переговоры о войне в Афганистане. Брежнев вел себя так, как будто его здесь не было. Что еще удивительнее, Громыко, отвечая за него категорически «нет» (в котором звучало и явное осуждение моего вмешательства не в свое дело), совершенно не считался с Генеральным секретарем. В нормальных условиях это было бы совершенно невозможным. Раньше в подобной ситуации все обращались к Генеральному секретарю и ожидали его ответа. Высказываться в его присутствии можно было только с его разрешения. Чаще всего это выглядело так: Брежнев обращался, например, к Громыко с вопросом: «А что ты об этом думаешь?» И Громыко, глядя ему прямо в глаза, пытался прочесть его волю. На этот же раз, как я уже говорил, никто даже не обращал внимания на Брежнева. Это было странно и дико. Я беру на себя смелость утверждать, что некая группа в руководстве советской коммунистической партии в своих корыстных интересах продолжала удерживать больного Брежнева на верхушке партийной и государственной пирамиды. Думаю, что его болезнь была вызвана нарушениями функций внутреннего уха. И подумать только, один и тот же человек еще в шестидесятые годы обожал водить лихо машину, а спустя несколько лет с трудом сохранял равновесие!

—  Мне   рассказывали,   что  во   время какого-то совещания — вы в нем тоже участвовали — Брежнев был занят только тем, что писал одну и ту же фразу: «Подгорный  мешает».   Уж  чем  он  там мешал, я не знаю, только скоро его сняли с поста Председателя Верховного Совета СССР и вывели из Политбюро.

—  Чему мы были очень рады, так как Подгорный был из тех членов советского руководства, кто крайне недоброжелательно относился к Польше.

—  А много ли было в советском руководстве людей, доброжелательно относящихся к Польше?

—  Очень доброжелательным по отношению к нам и деловым человеком был Косыгин. Он был самым компетентным в  тогдашнем руководстве и  — важнейшая деталь -   никогда не отвечал сразу «нет» на выдвинутое предложение.

—  Я вас уже расспрашивал об отношениях с Брежневым, а вот, интересно, вы встречались с ним в неофициальной обстановке? Я знаю, вы были в гостях у канцлера Шмидта в его частном доме и ели то, что его жена сама приготовила. Может, такой же чести вы удостоились и в доме Брежнева?

—   Дома у Брежнева я никогда не был. А вообще, если говорить откровенно, у них не было дома в нашем понимании. Дома, квартиры, дачи они получали, выражаясь их языком, «но заслугам». А в действительности эти и другие блага зависели от занимаемой должности. Каждый партийный и одновременно государственный функционер, он же слуга все той же партии, имел определенные привилегии. Попав в немилость партии, он   лишался   всего,   а   и  сталинские   го-
ды - нередко и жизни. Во времена преемников Сталина проштрафившийся деятель «только» выселялся из квартиры и, в зависимости от своего нового положения, попадал в те или иные условия. Должен признаться, мы не раз сравнивали нашу жизнь с их, и среди нас не было желающих поменяться с ними. Если у нас были люди, которые зубами держались за власть ради самой власти, то у них это было жизненной необходимостью. С точки зрения же власть имущих, это было идеальное решение. В их системе человек был действительно только винтиком в огромном, мощнейшем и всеобъемлющем механизме.

—  А была ли у Эдварда Терека, как элемента   этой   универсальной   системы, своя дача или определенное место, где он останавливался, приезжая в Москву?

—  Нет, я ведь приезжал не как постоялец. Правда, все Центральные Комитеты братских партий имели свои дачи на Ленинских горах. Это были бывшие купеческие особняки, в которых, находясь в Москве, мы могли отдохнуть, в основном, конечно, ночью, в более или менее сносных условиях.

—  И   эти   особняки   были   собственностью разных партий?

—  Нет,   они   были   собственностью хозяев,   а   нам   и   другим   их   просто-напросто сдавали.

—  А бывая там, вы не опасались за свою жизнь?

—  Дорогой пан Януш, у вас все время на уме какие-то сталинские ужасы.  В 60-е и 70-е годы мы были партнерами, а не марионетками. Шестидесятые и последующие, уже мои годы, были временем становления независимости для нашей партии и государства. Мы становились все более самостоятельными. Эпоха сосуществования предполагала,  что мы являемся содружеством суверенных государств. И вообще следует заметить, что поведение русских зависело от того, насколько отдельные страны позволяли сесть себе на шею. Мы, поляки, всегда были более твердыми, и с самого начала — даже уже во времена Берута — наша партия стремилась к большей независимости,   чем   другие.   Совсем   по-другому русские вели себя в тех странах, где перед ними прямо-таки расстилались.  Если Живков, например, просил присоединить Болгарию к Советскому Союзу в качестве еще одной республики, то, понятно, это имело однозначные последствия  для  суверенитета  Болгарии. Также и поведение чехов, добровольно, безо всякого принуждения, только чтобы подлизаться к «Большому  брату», вывешивающих везде лозунги «С Советским Союзом на вечные времена»,  не могло остаться без реакции и влияло на отношение советских товарищей к ним.

Мы же за свою неуступчивость, например, получали из СССР гораздо меньше нефти, чем Чехословакия, ГДР или Болгария, хотя население у нас в 2—4 раза больше. В этих условиях нам ничего не оставалось делать, как надеяться на помощь Запада.

—  Что интересно, охотнее Запад давал нам тогда, когда из этих долларов партия плела    веревку,    чтобы    повесить    капиталистов...

—  Сейчас мы слабы, а слабых презирают. А кроме того, к «Солидарности» все чаще относятся как к мавру, который уже сделал свое дело.

—  А скажите, сколько постов в государстве было номенклатурой Политического   Комитета   государств   —   членов Варшавского Договора?

—  Ни одного. Мы были полностью независимы в выборе товарищей на руководящие посты.

—  Не верю!

—  Не    в    вере   тут   дело.    Просто-напросто наше Политбюро не обязано было ни с кем согласовывать подбор кандидатов  на  правительственные  или партийные должности.

—  А откуда же такие упорные слухи на эту тему в Варшаве?

—  Видите ли, в Варшаве вообще гораздо охотнее сплетничают, чем работают. Наверно, варшавяне слишком хорошо помнят старые времена, когда Иосиф Виссарионович диктовал Беруту состав Политбюро. Ну и. кроме того, советские советники, в основном в армии и службе безопасности, бдительно следили, чтобы командные посты занимали соответствующие люди. Но все это прекратилось в октябре 1956 года. Гомулка подписал   тогда   с   русскими   воистину переломное соглашение, что сделало Политбюро и Первого секретаря действительно независимыми.

—  А когда генерал Ярузельский сменил на посту министра обороны маршала Спыхальского, ходили слухи, что русские были очень довольны такой сменой. Они якобы очень ценили высокие командирские и профессиональные качества нового министра.

—  Если вы начнете меня сейчас убеждать,   что   это   генерал   Ярузельский выиграл войну, а не Эйзенхауэр и Жуков, то я вам, пожалуй, не поверю.

—  Но он, как и Брежнев, ковал победу.

—  Ну, знаете, последний был на войне все-таки в чине генерала и активно участвовал в одной из крупных фронтовых операций, а о военных заслугах нашего президента я еше ничего не читал. Правда, кто знает, поскольку я пока не собираюсь умирать, мы можем увидеть и услышать еще много нового.

—  Действовала  ли в  Польше советская разведка?

— Одной из центральных фигур в посольстве был резидент советской разведки. Как вы догадываетесь, официально я с ним не встречался, не было повода.

—  А    как    русские    контролировали Польшу? Один из каналов был официальным, но при их подозрительности они должны были использовать и другие методы контроля, тем более что по сравнению с западными государствами в Польше они действовали прямо-таки в комфортных условиях.

—  Это не совсем так, ведь они не могли афишировать подобную деятельность. До октября 1956 года они действовали открыто и контролировали нас официально,   но   после   им   пришлось быть осторожнее. Я думаю, что своих помощников они выискивали среди наших студентов и курсантов, обучающихся в СССР, людей, часто бывающих там в командировках. Как их вербовали и оплачивали, я не знаю. Их деятельность никогда не переходила границ дозволенного, и мне ни разу не пришлось обращаться по этому вопросу к Брежневу. Мы же со своей стороны, зная о подобной практике,  пытались соответствующим образом инструктировать людей, выезжающих в СССР, чтобы предотвратить возможность попытки их вербовки.

А свое участие во всякого рода партийных курсах, идеологических семинарах и т.п. мы по возможности ограничивали. Из 100 процентов мест, предназначенных для учебы кадров из социалистических стран, Польша использовала 5— 10 процентов.

—  Ну а влияли ли советские рекомендации на продвижения и назначения,  я имею в виду прежде всего партийные?

—  Что касается меня, то, скорее, наоборот. Слишком явная похвала советских товарищей в чей-либо адрес приводила к тому, что я старался по возможности пресечь, а не поддержать данную карьеру.

—  Расскажите, как выглядел кабинет Брежнева? Он был монументальным или скорее скромным?

—  Я вас разочарую, но он был совсем небольшой: 10—15 метров длиной, 4—5 шириной, с двух сторон двери, перед ним — две приемные. В общем, ничего особенного. Были там еще бюст и портрет Ленина.

 — А как вы думаете, почему этот кабинет не был монументальным? В недавно шедшем у нас многосерийном фильме о Муссолини показали кабинет дуче: огромный, как гимнастический зал, а а конце громадный письменный стол. Похожий кабинет и у Гитлера. Человек, войдя в такой кабине!' и направляясь к столу хозяина, имел время осознать всю свою ничтожность.

—  Почему кабинет Генерального секретаря в Кремле был скромным, я не знаю.   Здесь   возможны   две   причины. Первая — это тщательно сохраняемый в Кремле  кабинет  Ленина,   скромный   и очень удобный. При таком соседстве с кабинетом  основателя государства  некрасиво было бы, так скажем, слишком «высовываться».

—  А вторая причина?

—  Хозяин  этого  кабинета  управлял одной шестой частью Земли, и власть его  была  так  огромна,  что  всякое ее подчеркивание было излишним.
Tags: история, мемуары
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments